v_s_c: (Default)
"FEBRUARY 15, 2017 by: Anne Applebaum
Theresa May went to Washington, met the US president and emerged with a joint declaration: “We’re 100 per cent behind Nato.” A few days later, the American president spoke to his French counterpart, François Hollande, and told him that he “wants our money back” from Nato, an organisation which he believes is ripping America off. It is not hard to figure out which of those comments — the one issued by the British prime minister at a stiff press conference, or the one blurted out in an off-the-record call — represents the real views of the White House. For nearly two decades, Donald Trump has regularly attacked the “obsolescent” transatlantic alliance. As far back as 2000, he wrote that Europe was not worth defending: “Their conflicts are not worth American lives.” Nor is this just an obsession with how much Europeans spend on defence. Mr Trump would have lifted Russian sanctions in his first week, had Senate leaders not stopped him. He is certainly is the first US president since the second world war to have never expressed any interest in democracy, the rule of law or the shared western values that have held the transatlantic alliance together for decades. Scepticism of Nato is not new in Washington. Barack Obama was famously bored by Nato summits; Robert Gates, while US defence secretary in both the Obama and Bush administrations, called for more European defence spending over and over again. But Mr Trump’s malice towards longtime US allies and his ignorance of the benefits Nato has brought to America creates a completely new level of distrust. Institutions lose credibility when they no longer reflect political reality. The US military’s commitment to Europe is still genuine, but no amount of lofty rhetoric can now conceal the fact that the American political commitment to European security is waning rapidly. The UK can join others in pretending that this is not happening. British politicians can fool themselves about the significance of their own military commitment, spending “2 per cent of the budget” that has left the UK with fewer tanks and fewer deployable brigades than Poland, as well as a single aircraft carrier but no aircraft to fly from it. Mrs May can cling to the fiction of the “special relationship” with a mercurial president who changes his mind every few hours and does not have British interests at heart. Or she can absorb the lesson, draw the conclusions, and make a radical change in British security policy while it is still possible. Europe Germany has taken itself out of the nuclear running By 2023, the country will have none of the wherewithal for a weapons option There could be no better moment. Britain is leaving the EU, but it still wants a European role. Here is a role for the taking: Britain, together with France, Germany and others — perhaps including non-Nato members like Sweden — should launch a new European security pact that actually reflects political reality. In other words, Europe’s leading defence powers should create an organisation that is compatible with Nato, but which also starts preparing coldly for the day when the US security umbrella might be withdrawn. Such a pact could take many forms, the more creative the better. Europe is at a profound political turning point, and it is time to think in completely new ways. A new organisation could involve major new armaments, shared between countries. It could include a European Legion, modelled on the French Foreign Legion, which would allow Belgians, Czechs and others with small armies the opportunity to join a large one. But the nature of warfare is changing rapidly, and not all conflict is kinetic. Cyber security and defence against information wars are at least as important as military conflict, and European countries can only gain from co-operating in these areas, which affect all of them in similar ways. Joint research, joint operations and joint counter-intelligence should all be on the table, too. Whatever its precise component, a European security pact should be designed to confront the two very different but equally real threats that now face the entire continent: terrorism and chaos in the south; and hybrid warfare from Russia — a vicious mix of political influence operations, targeted corruption, cyber threats and now a new generation of cruise missiles. Nato, as it is currently constructed, is poorly designed for this mix of challenges. A new European security pact could confront them from the start — and Britain could lead from the start as well. Historically, Britain has opposed European defence structures because they might undermine Nato. Now that the American president himself has set out to undermine Nato, maybe it is time to think again."
v_s_c: (Default)

"Спор с властью вечен. Чем меньше власть зависит от общества, тем больше поводов для спора. В разные эпохи бывало по-разному. В одни времена общественное недовольство высказывали скоморохи при вельможах и царях, в другие – просвещенное дворянство, разночинцы, студенты, революционеры. На переломе российской истории вооруженное сопротивление большевистской власти оказывали не вставшие под красные знамена белая армия и казачество. Бастовали рабочие, поднимали восстания крестьяне. В глухие сталинские годы недовольство тлело глубоко в душах людей, лишь изредка, в минуты полного отчаяния, выливаясь в общественный протест. В "вегетарианские" брежневские времена интеллигенция, воодушевленная недавней оттепелью и надеждами на перемены, объединилась в демократическое движение и заявила о себе открыто.

Сегодня, когда гражданские свободы еще не задавлены окончательно и общество пытается отстаивать свои права, бремя конфронтации с властью взяла на себя политическая оппозиция. 30 лет разделяют последние дни демократического движения в Советском Союзе и нынешний режим путинского единовластия. За это время распались коммунистическая система и советская империя, родилась и быстро угасла в России демократия, сменилось несколько президентов, но вечный спор с властью продолжается.

Вначале была… литература

Исторически в России сложилось так, что деспотии противостоит прежде всего – и больше всего – слово, литература. Возможно, это связано с почти необъяснимым уважением русского человека к написанному слову. Доверие к напечатанному на бумаге в русском сознании на грани феноменальности. Этим качеством россиян пользовалась власть. В отличие от распространенного в советское время мнения о повальной безграмотности народа в царской России, на самом деле уровень грамотности населения был не так уж низок. По данным переписи населения 1897 года, грамотных в России был 21 процент. В 1916 году, по оценкам тогдашнего министра просвещения России Павла Игнатьева, уровень грамотности в стране составлял 56 процентов.

В советские годы обязательное школьное образование и всеобщая грамотность успешно использовались коммунистической властью для тотального зомбирования пропагандой. Но у этой медали была и обратная сторона: вольное слово замечательно разъедало пропагандистские конструкции, тем более что авторы неподцензурной литературы чаще всего были не в пример талантливее своих официозных собратьев по перу. Демократическое движение в Советском Союзе родилось с требованием свободы слова и было неразрывно связано с борьбой за право свободно получать и распространять информацию.

Поводом для первой массовой общественной кампании в защиту свободы слова стал приговор писателям Андрею Синявскому и Юлию Даниэлю за публикации их произведений за рубежом. В 1966 году их осудили на 7 и 5 лет лишения свободы соответственно, за этим последовали многочисленные письма протеста писателей, ученых, художников, кинематографистов. Со временем слово протеста стало стержнем диссидентской деятельности. Уже в 1968 году это вылилось в издание неподцензурного самиздатского бюллетеня "Хроника текущих событий", который в течение последующих 15 лет был системообразующим элементом демократического движения. Это движение было очень многоцветным и разнообразным, но вся палитра была представлена в "Хронике".

Советская власть понимала, какую угрозу несет тоталитарному строю свободное слово. Понимает это и сегодняшняя власть

Вероятно, наибольшая часть оперативных усилий КГБ была направлена именно на пресечение самиздата. На обысках изымались не только рукописи, но и давно изданные на Западе или воспроизведенные в СССР романы, стихи, труды по истории, философии, культуре – все, что не прошло утверждение в Главлите. Советская власть понимала, какую угрозу несет тоталитарному строю свободное слово. Понимает это и сегодняшняя власть. Ограничение свободы слова в современной России еще не достигло той степени, которая существовала в Советском Союзе, но политический режим Владимира Путина твердо и уверенно движется в этом направлении.

Это сказывается и в установлении правительственного контроля за редакционной политикой средств информации, особенно телевидения; и в ограничении экономической самостоятельности СМИ; и в запугивании журналистов, что ведет к самоцензуре; и к прямым политическим репрессиям против независимых журналистов и авторов интернета. Нынешнее цензурное ведомство Роскомнадзор формирует реестр запрещенных изданий и продукции СМИ. В этот реестр внесены десятки тысяч наименований, большая часть из которых – страницы сайтов в интернете. Сегодняшний интернет вполне можно сравнить с самиздатом советских времен.

Однако при всей схожести инструментов подавления свободы слова и отношения государства к крамоле советские и нынешние времена удивительно отличаются позицией тех, кто кровно заинтересован в свободе слова. То есть прежде всего журналистов и литераторов.

Журналистское сообщество в России демонстрирует крайне низкий уровень профессиональных претензий и заботы о свободе слова

В жесткие советские времена поляризация литераторов была более выраженной. Партийные пропагандисты были обласканы властью и получали колоссальные по советским меркам преимущества в повседневной жизни. Те же, кто отказывались подчиняться идеологической цензуре, в лучшем случае оставались без работы, в худшем – получали тюремные сроки. Разумеется, существовала и серединка – очень хрупкая, запуганная и всегда готовая к капитуляции. Журнал "Новый мир", московские театры "Современник" и "На Таганке" – яркие примеры полузадушенной свободы слова. Между тем, задавленное коммунистической пропагандой интеллектуальное общество с восторгом принимало эти островки полуправды, не замечая, что это также и полуложь.

Старая советская модель формально воспроизводится и сегодня. Есть оголтелая кремлевская пропаганда на федеральных каналах телевидения, и есть свободный от цензуры интернет. Есть и "серединка" – например, лавирующие между властью и обществом "Новая газета", радиостанция "Эхо Москвы" и телеканал "Дождь". Огромная разница – в цене, которую приходилось и приходится платить за свободу слова. Сегодня журналистская смелость не наказывается мгновенным отлучением от профессии и неотвратимыми политическими репрессиями. Примером тому могут послужить интернет-ресурсы "Ежедневный журнал" и "Грани", которые хотя и заблокированы Роскомнадзором, но продолжают выходить и доступны для тех, кто готов приложить для чтения хоть немного усилий.

Журналисты лавирующих СМИ, "серединки", не рискуют своей жизнью и свободой, как в советские времена; они могут лишь потерять свое СМИ, задавленное отсутствием финансирования и правительственных лицензий. Спору нет, это и обидно, и тяжело, но не идет ни в какое сравнение с теми последствиями, которые ожидали людей, отстаивающих свободу слова 30-40 лет назад. Справедливости ради надо отметить, что некоторые журналисты выходят далеко за общие рамки, и тогда профессиональный риск для них вырастает многократно. И это, к сожалению, не только редакторская цензура или отстранение от работы, но и убийство наиболее смелых и талантливых.

В целом же журналистское сообщество в России демонстрирует крайне низкий уровень профессиональных претензий и заботы о свободе слова как необходимом условии для нормальной журналистской работы. Достаточно взглянуть на ежегодные встречи с Владимиром Путиным, когда на эти пресс-конференции слетаются самые бойкие журналисты страны: это зрелище удручающее.


Ситуация со средствами массовой информации и журналистами не исключительна. Примерно то же самое происходит и с оппозицией. В советские годы функции политической оппозиции выполняло демократическое движение, наиболее ярко и эффективно представленное правозащитниками. Правда, сами правозащитники чаще всего настаивали на том, что их деятельность – неполитическая. В этом было некоторое лукавство, которое прикрывалось игрой словами и спорами о дефинициях. По факту любая деятельность, которая затрагивала основы политической системы, может считаться политической. В тоталитарном государстве с жесткой политической системой, регламентирующей все стороны общественной жизни, любое отступление от навязанных властью правил посягало на политическое устройство.

Такова природа тоталитаризма – стремление власти контролировать все на свете не допускает неконтролируемой общественной инициативы. Поэтому политическим противником советского режима мог стать кто угодно – профессор, предложивший новую экономическую модель; писатель, написавший роман не в духе социалистического реализма; композитор, сочинивший "сумбурную" музыку; адвокат, взявшийся честно защищать антисоветчиков; художник, выставивший свою картину на пустыре, а не в музее; еврей, задумавший вернуться на историческую родину; рабочий, возмущенный низкой зарплатой и высокими нормами выработки; крестьянин, уделяющий своему подсобному хозяйству времени больше, чем колхозному; просто человек, рассказавший в очереди за мясом политический анекдот. Политикой тогда было все. А уж правозащитники, требовавшие соблюдения прав человека в Советском Союзе, бесспорно покушались на основы государственного строя. Таков был строй. Всякое слово правды наносило ему непоправимый ущерб.

После распада СССР и установления зыбких основ демократии правозащитная деятельность перестала быть политической. Проблем у правозащитников хватало, но политическим гонениям они не подвергались. Наоборот, многие были обласканы властью и принимали от нее всевозможные преференции. Длилось это недолго. По мере того как скукоживалась демократия и крепчал авторитаризм, правозащитники вставали перед выбором: оставаться, по выражению Сергея Ковалева, идеалистами и бунтующими интеллектуалами или принимать новые правила игры и вливаться в лояльное власти придворное сообщество, где каждый занимает свое место и имеет свой кусочек пирога.

Источник нарушений прав человека – власть, и только она; поэтому зависимость правозащитников от власти ведет к очевидному конфликту интересов

Разные правозащитные организации решили этот вопрос по-разному. Одни прильнули к хозяйской руке, подкармливающей их президентскими грантами, и получили желанный придворный статус. Другие отказались от коллаборационизма и заплатили за это разгромом своих правозащитных организаций. Многие мечутся посередине, склоняясь то в одну сторону, то в другую. Как и в случае с журналистами, правозащитники сегодня рискуют не слишком многим – лишением официального статуса. С другой стороны, близость к власти противопоказана именно правозащитникам. Источник нарушений прав человека – власть, и только она; поэтому зависимость правозащитников от власти ведет к очевидному конфликту интересов в самом правозащитном лагере.

Ситуация выбора не нова для правозащитного движения. Насколько последовательной должна быть позиция правозащитников? До какого края идти? Где пределы компромисса? Эти вопросы существовали всегда. Но насколько различным оказывается уровень проблем в советское время и нынешнее! В советские времена бескомпромиссная позиция вела в лагерь; сегодня она грозит лишь организационными трудностями и утратой официального статуса.

Нет, конечно, и во времена тоталитаризма правозащитники, случалось, шли на компромиссы. По разным причинам и поводам. Так, например, организованная в 1976 году Московская Хельсинкская группа опиралась на международный документ, подписанный с советской стороны нелегитимным представителем. Под Заключительным Актом совещания по безопасности и сотрудничеству в Хельсинки в 1975 году поставил свою подпись генеральный секретарь ЦК КПСС Леонид Брежнев. Формально – деятель партийный, а не государственный. Да и вся советская власть была нелегитимной. Насколько важна была эта формальность? Для кого как. Большинство диссидентов посчитали это обстоятельство несущественным. А вот, например, Анатолий Марченко по этой причине отказался входить в МХГ.

Бывали и более острые ситуации. В 1987 году более двухсот политзаключенных освободились из лагерей, тюрем и ссылок, написав по предложению властей заявления в Верховный Совет СССР. Все они были помилованы и освобождены досрочно. И только около пятнадцати политзаключенных и ссыльных такие заявления писать отказались. Они отсидели еще год-два, а потом были освобождены без всяких условий.

Не пытаясь лакировать демократическое движение, надо признать, что бывали и совсем скверные случаи. Нечасто, но случалось, что диссиденты вставали на путь предательства, покупая себе свободу или эмиграцию ценой сотрудничества с КГБ. Но это были все же исключительные случаи.

Представления о пределах компромисса у разных людей разные. Но если раньше ценой неуступчивости была свобода и жизнь, то сегодня неуступчивые теряют лишь благосклонность властей. В 1970-е члены той еще, старой МХГ, сидели в тюрьмах и лагерях. Представители сегодняшней МХГ сидят в президентском окружении и получают от власти деньги на содержание своей организации. Очень разная цена за компромиссы.

При таких разных моральных оценках правозащитной деятельности сегодняшние правозащитники во многом стараются копировать своих предшественников. Чаще всего это носит формальный характер. Неоднократно предпринимались и предпринимаются попытки издавать под легендарным брендом "Хроники текущих событий" новые правозащитные издания. Они претендуют на преемственность, но общее у них со старой "Хроникой" только название.

Различные правозащитные и политические группы составляют свои списки политзаключенных. Считается героическим шагом и большой удачей вручение таких списков каким-нибудь представителям власти, желательно президенту. Из этого устраиваются такие пафосные шоу, что чисто символический жест начинает казаться правозащитникам значительным политическим событием. Одно время это стало таким модным увлечением, что воспринималось обществом уже юмористически, хотя сама тема, конечно, вовсе не юмористическая.

В советское время репрессии были несравненно жестче, но международное доверие к правозащитникам было при этом несравнимо выше

Критерии зачисления в списки политзаключенных у всех разные и чаще всего невнятные. "Мемориал", например, считает одним из оснований для признания осужденного политзаключенным нарушение его законного права на справедливое судебное разбирательство. При таком подходе политзаключенными можно признать практически всех осужденных за уголовные преступления, поскольку качество правосудия в стране настолько низкое, что справедливого судебного разбирательства не удостаивается никто. "Союз солидарности с политзаключенными" заносит в список политзэков и преследуемых по политическим мотивам тех, кто эмигрировал из страны. Живет такой человек в Киеве или Париже – и считается у себя на родине политзаключенным! Из-за отсутствия общих критериев во всех списках разное количество политзаключенных: в списке "Мемориала" – 37 человек, в списке "Союза солидарности с политзаключенными" – 84, в "Списке политзаключенных РФ" Виктора Давыдова – 217 человек. Понятно, что при таких разночтениях доверие к спискам со стороны международных организаций и массмедиа не слишком высокое. Особенно если учесть, что в списках встречаются такие "политзаключенные", как осужденные за подрыв пассажирского поезда или за военные преступления против мирного населения в Чечне.

В чем отличие нынешних списков политзаключенных от того, который велся в советские годы? В доверии к информации и к составителям списков. В 1970-х годах такой список вел Русский общественный фонд помощи политзаключенным, который в значительной степени основывался на информации "Хроники текущих событий". Позже, когда ХТС и Фонд были разгромлены, список политзаключенных вел в Германии Кронид Любарский.

Тогда никому не приходило в голову вести несколько конкурирующих списков. Все было слишком серьезно и рискованно. Хотя сомнения у составителей списка в отдельных случаях, конечно же, были. Это касалось, в частности, обвинений в военных преступлениях во время Второй мировой войны (особенно в Прибалтике и Западной Украине) или обвинений в уголовных преступлениях. Безупречных стандартов не было и тогда, но составители списка политзаключенных пользовались таким авторитетом, с которым не могли не считаться те, кого интересовала тема политических преследований в СССР. Такого авторитета не хватает сегодняшним правозащитникам. Никто, кроме них самих, в этом не виноват. Винить в этом власть довольно глупо. В советское время репрессии были несравненно жестче, но международное доверие к правозащитникам было при этом несравнимо выше.

Нелепость сегодняшней ситуации заключается в том, что нынешние правозащитники стараются усидеть на двух стульях. Они хотят защищать права человека – и в то же время не конфликтовать с властью. Они хотят содружества, плодотворной полемики, конструктивного взаимодействия и всего самого лучшего в отношениях с властью – но не готовы при этом упираться, если власть на конструктивное сотрудничество не идет. Они готовы сдавать свои позиции только ради того, чтобы сохранить милые их сердцу организационные структуры и не дай бог остаться без арендованного помещения, печати и счета в банке. В таких условиях защищать права человека им слишком некомфортно.

И вот они отказываются от западных грантов, чтобы Минюст не признал их иностранными агентами; сидят в общественных советах при министерствах или президенте, чтобы укрепить свои формальные позиции; принимают президентские гранты, чтобы компенсировать утрату западных. Боязнь выбиться из политического мейнстрима, потерять преимущества легального существования и оказаться в андеграунде – вот что отличает большинство нынешних правозащитников от их предшественников советского периода.


Если в советское время диссиденты были оппозицией по большей части вынужденной, нечаянной, не по замыслу, то нынешняя оппозиция ясно артикулирует свои политические цели. Демократическое движение в СССР было в основном движением нравственным, основанным на стремлении "остаться свободным в несвободной стране", а политическая составляющая добавлялась постольку, поскольку власть была в принципе аморальной и все, не совпадающее с ее установками, считала политическим протестом. Нынешняя оппозиция избавлена от необходимости ограничивать свою деятельность нравственным несогласием с властью. Политическая оппозиция в нынешней России, безусловно, имеет гораздо больше общего с нормальной оппозицией в демократических странах, нежели с демократическим движением в Советском Союзе. Несравненно больше возможностей, меньше риска, существенно ниже уровень репрессий.

Гражданские свободы постепенно исчезают, и ситуация ухудшается, но и то, что есть, не идет ни в какое сравнение с ситуацией советского времени. Оппозиционеры пользуются свободой выезда за рубеж, могут издавать и распространять печатное слово, устраивают многотысячные демонстрации и митинги, излагают свои взгляды на радио и телевидении, когда находятся такие смелые радиостанции и телеканалы, которые готовы их принять. Всего этого не было у антисоветской оппозиции, а любые попытки реализовать эти права карались тогда быстро и жестоко.

Нынешняя политическая оппозиция в России считает своей главной целью борьбу за власть, в этом она видит единственный смысл политической деятельности вообще. Этот утилитарный подход к политике оставляет за бортом такие важные аспекты политической деятельности, как, например, предоставление обществу для обсуждения альтернативы политического развития, взаимодействие с институтами гражданского общества, представление об оппозиции как институте постоянного оппонирования власти, солидарность с родственными политическими силами за рубежом. Если деятельность оппозиции сужается только до получения мандатов в парламенте и гипотетической борьбы за президентское кресло, то перспективы у такой оппозиции не слишком хороши.

В советское время диссидентская оппозиция гораздо больше обращалась к фундаментальным общественным ценностям. Конечно, отчасти это было вызвано невозможностью заниматься эффективной политической деятельностью в ее современном понимании, но в результате она пользовалась большим доверием, кажется, внутри своей страны и безусловно – в международном сообществе. Представление о политической борьбе исключительно как борьбе за власть уже сыграло с демократической оппозицией дурную шутку. Создание политических союзов, слияние фракций, формирование правительственных коалиций – нормальная парламентская практика. В нормальном парламенте демократического государства.

Но когда в полуавторитарном государстве демократические силы кооперируются с антидемократическими ради смены политического режима в стране, то это вызывает по меньшей мере недоумение. Какой, собственно, режим они хотят установить вместе с коммунистами и националистами? И стоит ли ради этого поддерживать оппозицию и выходить на улицу? На этом демократическая оппозиция проиграла протестное движение 2011-2012 годов. Она смогла объединить в общих организационных структурах сталинистов типа Сергея Удальцова и националистов вроде Константина Крылова, но это коснулось только политического актива. Общественную поддержку такая кооперация не получила, к тому же она оказалась нежизнеспособной, что было очевидно с самого начала.

Сегодня – не 70-е годы прошлого века, когда диссиденты и мечтать не могли о легальной политической деятельности

В советское время политический андеграунд тоже был представлен разыми идеологическими направлениями. Встречались идеологические противники чаще всего в лагерях и в целом сосуществовали вполне мирно. Эксцессы изредка случались, например, между украинскими и русскими националистами. Как-то в одном лагере дело дошло даже до драки, но это был исключительный случай. Даже еврокоммунисты и ревизионисты в лагерных условиях мирно уживались с демократами и правозащитниками. Потому что у них был один общий враг – лагерное начальство.

Для того, чтобы "дружить против", можно скооперироваться почти с кем угодно, зависит от пределов личной брезгливости. Но для того, чтобы "дружить за", необходимо тщательно выбирать попутчиков. Если бы у диссидентов была конструктивная политическая платформа, ни о каком взаимодействии с антидемократическими силами даже речи бы не шло! Но в том-то и была особенность демократического движения, что оно не имело политической программы. Оно отстаивало свободу, а не боролось за власть и политическое влияние.

Сегодняшняя демократическая оппозиция в России призывает всех "дружить против Путина". На этом пути действительно можно собрать всех недовольных: и тех, кто считает Путина деспотом, и тех, кто считает его слабаком. В целях борьбы за власть такой инструмент в качестве временного вполне сгодится. Но если цель – не заменить Путина фигурой из демократического лагеря, а изменить политический режим, то нужно выбирать другой инструментарий. Тот, который будет пригоден для конструктивной деятельности, а не только ниспровержения тирании.

Сегодня – не 70-е годы прошлого века, когда диссиденты и мечтать не могли о легальной политической деятельности. Сегодня есть возможность собрать под знаменами конструктивной программы значительную часть общества. Еще не упущена окончательно возможность воспрепятствовать реставрации тоталитаризма. Демократическая оппозиция еще не опоздала этой возможностью воспользоваться. Возможно, демократической оппозиции не хватает сегодня широты горизонта. Она слишком сосредоточена на сиюминутных проблемах, главная из которых сейчас – создание своей фракции в Государственной Думе. Локальные политические цели не могут стать привлекательными для сколько-нибудь значительной части общества. Поддержка оппозиции, в том числе электоральная, не может строиться только на призывах поверить ей и прийти проголосовать за нее на сомнительных, мягко говоря, выборах. К тому же локальные политические цели способствуют компромиссам, которые становятся реальными ложками дегтя в воображаемой бочке меда. Здесь неплохо было бы обратиться к опыту диссидентского движения в СССР.

Малодушие совсем не красит оппозицию, а сравнение ее с диссидентами для нее и вовсе невыгодно

Никому в годы торжествующего социализма не пришло бы в голову просить у власти разрешения на проведение демонстрации или митинга. Какие заявки? Какие согласования? Выходили на митинги протеста там и тогда, когда считали это нужным. Мы – свободные люди в несвободной стране. Правда, и сроки получали за это не чета нынешним. Сегодняшняя оппозиция, за редким исключением, ворча и негодуя, покорно следует предписаниям властей – где идти, сколько должно быть народу, когда начинать и во сколько заканчивать. Диссидентам и в кошмарном сне не могло присниться, что при подходе к митингу они добровольно позволят милиции обыскивать себя, осматривать свои сумки и портфели, а затем митинговать в отгороженном милицией загоне для протеста. Сегодня – это обычная картина на демократических митингах.

Кто из авторов и распространителей вольного слова согласился бы с цензурой самиздата, чтобы лишний раз не рисковать? Смешно подумать! Сегодня по первому требованию Роскомнадзора оппозиционеры снимают крамольные страницы со своих сайтов, вымарывают абзацы из статей в газетах.

В советские годы невозможно было себе представить, чтобы демократическое движение ради даже реальной, а не мифической выгоды согласилось хотя бы формально с правомерностью оккупации Чехословакии в 1968 году или агрессией против Афганистана в 1979-м. Сегодня и "Яблоко", и ПАРНАС добровольно соглашаются с распространением российских законов на аннексированный Крым. Ради чего? Ради возможности поучаствовать в фальшивых парламентских выборах.

Подобное малодушие совсем не красит оппозицию, а сравнение ее с диссидентами для нее и вовсе невыгодно. В глазах очень большой части общества (даже, пожалуй, большей ее части) современные оппозиционеры – всего лишь борцы за власть, соискатели высоких чинов и званий, кандидаты на "хлебные" должности. И хотя на самом деле в большинстве случаев это не так, повседневная деятельность оппозиции – ее неразборчивость в партнерах и унизительные игры с властями – создает в обществе самое невыгодное о ней впечатление.

В Советском Союзе никто не мог упрекнуть диссидентов в меркантилизме. Максимум, в чем можно было обвинить некоторых из диссидентов, к тому же очень немногих, так это в попытках конвертировать свою деятельность в возможность эмигрировать на Запад. Почему участников демократического движения, оппозиционеров того времени, нельзя было заподозрить в карьерных устремлениях? Бывший диссидент Сергей Ковалев говорит так: "Потому что там никакой корысти и быть не могло. Ты получаешь срок – вот твоя премия". Тогда бескорыстие диссидентской оппозиции было видно всем, кто не был одурманен советской пропагандой. В отношении сегодняшней демократической оппозиции это, к сожалению, не так очевидно.

Демократическая оппозиция могла бы сегодня существенно улучшить свой имидж и завоевать симпатии общества, если бы была более последовательной и понятной. Если бы она не стремилась всем угодить и со всеми объединиться, а ориентировалась на тех, кто искренне привержен свободе и демократии.

Для этого ей надо было бы сформулировать свою позицию по тем вопросам, которые волнуют мыслящую часть общества. В случае прихода к власти демократов поменяются только ключевые фигуры или политическая система? И если изменится система, то каким образом и в какую сторону? Каким будет переход к демократии? С какими издержками? Как будет защищена свобода предпринимательства? Будет ли, наконец, проведена люстрация?

Вопрос о люстрации – один из самых болезненных. Он же и один из самых важных для переходного периода. Люстрации, как всегда, опасаются многие из действующих политиков. В том числе оппозиционных. Все, кому есть что скрывать. Михаил Ходорковский, безнадежно претендующий на роль лидера общественного мнения, высказался недавно против люстрации, перепутав защиту от возможной реставрации с прощением и раскаянием. Высказывался против люстрации и другой деятель оппозиции – Геннадий Гудков, что не удивительно при прошлом этого отставного полковника КГБ.

Между тем, вопрос о люстрации – это вопрос о доверии к новой власти. Это вопрос о надежности новой власти. Это вопрос о том, будет ли новая власть уверенно защищать демократию или продолжит топтаться на месте в вечной готовности вернуться в недавнее историческое прошлое.

Сегодня совсем не диким будет предположить, что завтрашняя власть – это сегодняшняя оппозиция. Перед диссидентами такой вопрос не стоял: смена режима казалась невероятной, никто на это не рассчитывал. В политическом смысле это было движение обреченных, и все ясно осознавали это. Но тогда не это было самым главным.

Сегодня у оппозиции есть очевидный шанс изменить судьбу страны. Этим оно выгодно отличается от демократического движения в СССР. Особенно если оно этот шанс в очередной раз не упустит."
v_s_c: (Default)
"Все зависит от того, как вы оцениваете третий срок Путина и аннексию Крыма. Если вы считаете, что "третий срок" - это антиконституционный переворот, за которым последовал аншлюс Крыма, то участвовать в выборах в 2016 году в ГД, это - простите за резкость сравнения - все равно что участвовать в выборах в Рейхстаг в 1938 году (как известно, несмотря на де-факто однопартийный характер рейхстага к этому времени, были проведены выборы в 1938 году с тем, чтобы рейхстаг пополнился депутатами от присоединенной Судетской области). Разумеется, - для сравнения - невозможно представить себе участие, например, Конрада Аденауэра в выборах 1938 года в рейхстаг. При том, что ранее он мэром Кельна и весьма системным немецким политиком "правее центра".
И наоборот - участие в выборах 2016 года (равно, как и участие в выборах в рейхстаг в 1938 году) свидетельствует о том, что вы признаете присоединение Крыма (Судет). Никакой "третьей позиции" в политическом смысле тут быть не может
(А если вы пытаетесь ее сконструировать, то вы сразу попадаете в положение, в какое попали Михаил Борисович Ходорковский, Григорий Алексеевич Явлинский и другие наши борцы за демократию).
Абсурдом является утверждение, что если вы "политики", то вы в любом случае должны участвовать в выборах в рейхстаг в 1938 году, поскольку это и есть "политическая деятельность" в рейхе.
Это не так. Имеется масса вариантов предпочтительного политического поведения. Можно, как Томан Манн уехать, можно как Аденауэр тихо поселиться (в Боровске, при монастыре), можно участвовать неформальном движении поддержки семей, страдающих от преследований нацистов, можно создавать подпольные организации и расклеивать листовки с цитатами из классиков немецкой литературы, можно работать на немецкое радио в Лондоне, можно участвовать в аристократическом заговоре против фюрера. Можно вообще ничего не делать, а только молиться за спасение Германии. И так далее и тому подобное.
Невозможно только участвовать в выборах в рейхстаг после присоединения Судет."

По наводке:
v_s_c: (Default)
Единственным способом разрешить противоречие между необходимостью как можно скорее избрать Учредительное собрание и невозможностью сделать это непосредственно после отстранения Путина от власти может стать формирование переходного правительства, главной целью которого станет подготовка условий для проведения выборов в Учредительное собрание, а также организация и проведение собственно выборов. Это переходное правительство должно будет, в частности, реализовать следующий комплекс мер:
– аннулировать все акты путинской власти, нарушающие Конституцию и нормы международного права, включая аннексию Крыма;
– начать процесс "декагэбизации", открыть доступ к архивам спецслужб, ликвидировать всевластного эфэсбэшного монстра и такие одиозные карательные структуры, как управление по борьбе с экстремизмом МВД;
– ликвидировать цензуру и восстановить свободу слова, провести кардинальное обновление штатов государственных СМИ, очистив их от тех, чьими руками была выстроена машина государственной пропаганды;
– провести кадровое обновление органов исполнительной власти, включая силовые – проведение подлинно свободных выборов невозможно, пока должности губернаторов, руководителей УВД субъектов Федерации и другие ключевые посты занимают люди, являвшиеся частью путинского режима и непосредственно участвовавшие в силовом давлении на оппозицию;
– обеспечить регистрацию всех политических партий в уведомительном порядке;
– организовать широкую общественную дискуссию о принципах проведения выборов в Учредительное собрание;
– утвердить, с учетом результатов общественной дискуссии, положение о выборах в Учредительное собрание;
– сформировать новые избирательные комиссии для проведения выборов в Учредительное собрание с обеспечением представительства в них всех вновь зарегистрированных партий.
Приведенный перечень не является идеальным или исчерпывающим, конкретный набор мер можно и нужно обсуждать и дополнять, однако без реализации хотя бы предложенного минимума никакие свободные выборы невозможны в принципе.

По наводке:
v_s_c: (Default)
14. В результате проведения нескольких хирургических операций, с одной стороны, и совершения бездарных ошибок, с другой, геополитическая обстановка на Ближнем Востоке и в целом в мире в настоящее время заметно изменилась. В ближайшее время Саудовская Аравия (и, возможно, Катар) могут быть объявлены спонсорами международного терроризма, так или иначе причастными к гибели сотен российских граждан. Ссылаясь на ст. 51 Устава ООН, Кремль может осуществить операции возмездия, нацеленные на военные, инфраструктурные, энергетические объекты этих государств. Самое удобное время для таких операций – это время пребывания Олланда в Москве. Во время визита французского президета его можно свозить в Национальный центр управления обороной России, дать ему возможность связаться с авианосцем «Шарль де Голль» в Восточном Средиземноморье и даже предложить ему нажать пару кнопок и подвигать пару рычажков. Со своей стороны, нынешняя администрация США, судя по всему, объявит еще одну «совершенно недопустимую красную линию».
15. Возможные последствия ударов по Саудовской Аравии (и, возможно, по Катару) на, например, мировой энергетический рынок оставлю представить воображению читателей. Со своей стороны, отмечу лишь, что отказ США и Великобритании от применения статьи пятой Устава НАТО для защиты Франции от нынешней агрессии означает де-факто паралич этой организации и по сути открытое приглашение к осуществлению новых агрессий и против других ее членов."
v_s_c: (Default)

Ну то есть я и раньше примерно так себе это и представлял, но прочесть оригинал времени не было. В общем, если, например, Гиммлер критикует ГУЛАГ, это совсем не повод поддерживать Гиммлера в его борьбе.

По наводке:
v_s_c: (Default)
Первое. Целенаправленно и более чем искуссно, с привлечением всего арсенала современных психотехнических приемов, не исключая и запрещенные в международной практике, сужается поле сознания реципиентов СМИ.
А это как раз и есть (за малым исключением) весь народ. Без какой бы то ни было связи с реальностью обществу (народу) навязывается схема восприятия действительности "Мы и враги", в которой разнообразие мира сведено к двум объектам, а разнообразие отношений во внутренней модели мира – к трем низшим эмоциям: страху ("Амеры хотят нас захватить"), злобе ("Бей укрофашистов!") и алчности ("Зато Крым наш").
Второе. Такое сознательное деформирование политической картины мира разрушает способность адекватно ориентироваться в политических вопросах. Чем, если использовать терминологию незабвенного Петра Яковлевича Гальперина, разрушается ориентировочная основа гражданской деятельности.
Третье. Искусственное наращивание агрессивности усиливает психопатические акцентуации десятков миллионов личностей, которые все вместе и образуют наше общество.
Четвертое. Манипулирование общественным сознанием с целью получения санкции на проведение политики агрессии и самоизоляции делает значительную часть народа соучастниками преступления. Не столько преступления в смысле нарушения юридического закона, сколько преступления против закона нравственного. Тем самым глубоко травмируется коллективная психика. И вы, конечно же, не можете не понимать, что лечение этой коллективной психотравмы займет многие десятилетия. Вместе с тем, так же целенаправленно и более чем активно провоцируется запуск механизмов вытеснения: болезнь загоняют внутрь. С целью затруднить ее лечение.
Пятое. Так же сознательно и целенаправленно проводится политика нравственной деградации общества – нравственного растления. Когда белое объявляют черным, а черное – белым, искусственное навязывание такой инверсии блокирует нормальное функционирование совести, разрушая тем самым центральный механизм нравственной регуляции.
К этому списку легко добавить и шестое, и седьмое, и восьмое..."
v_s_c: (Default)
За последние сто лет не было ни одного случая, чтобы Кремль оправдал надежды просвещенной части населения собственной страны. Подавать надежды — это пожалуйста. А вот оправдывать их — как-то не складывалось. Ни разу.
Поверившие Кремлю в 1930-е — сгинули в лагерях. Понадеявшиеся на Кремль в 1960-е — обрекли себя на беспросветную жизнь в голодной, невежественной стране. Поверившие в обещания разумных экономических реформ и необратимых демократических преобразований в 1990-е — полегли в бандитских перестрелках и под волнами рейдерских захватов и кремлевских переделов собственности.
И сегодня снова, будто и не было всего этого, мы, российские интеллектуалы, поэты, писатели, художники, дизайнеры, антрепренеры и бизнесмены, в очередной раз решаем, уезжать из страны или все-таки оставаться в надежде на перемены к лучшему.
Что здесь сказать? Хотите — уезжайте. Хотите — оставайтесь. Но вот что главное:

По наводке:
v_s_c: (Default)

"... five discrete actions are needed:
First, the West should impose sectoral sanctions to more aggressively shock the Russian economy by shutting off its energy and financial sectors from the global economy.
Second, the alliance should reinforce NATO's eastern frontier. It should station a brigade-level combat capability in Poland and Romania, station battalion-level capacities in the Baltic states, and provide NATO's top military commander with the authority to deploy forces in response to provocative Russian military actions.
Third, Kyiv's capability for self-defense must be reinforced. The United States should arm Ukraine with air-defense, anti-tank weapons, and other capabilities; deploy intelligence and surveillance capabilities; and conduct military exercises in Ukraine.
Fourth, security assistance should also be offered to Moldova and Georgia, which are threatened by Putin's assertive policies.
Finally, the West needs to reanimate the vision of Europe whole and free—a vision that kept the peace in Europe since World War II.

По наводке:
v_s_c: (Default)
"Tiggeriet omsätter miljonbelopp, menade Gävleborgspolisen i en uppmärksammad nyhetsartikel i tidningen Hela Hälsingland som fick stor spridning i helgen. Summorna modifierades under måndagen, men misstanken om att tiggeriet organiseras i regionen kvarstår.

Liknande rapporter från andra delar av landet understöder Gävlepolisens tes, något som också Moderaterna stöder sig på i sitt förslag mot att kriminalisera organiserat tiggeri. Därav laddningen.

Den relevanta invändningen är inte att omsättningen är lägre, utan att tiggeriets organisering är diffust. Kalla Fakta visade i förra veckan hur EU-migranternas motsvarighet till flyktinginvandrarnas människosmugglare hänsynslöst utnyttjar personer i extremt underläge. Sådant känns lätt att beivra. Men det finns också en mjukare organisering och ibland ingen annan organisation än att folk åker och tigger tillsammans.

Graden av organisation kommer att bli svår att bevisa och definiera.

Då är förbud mot själva tiggeriet mer effektivt. Det löser inte fattigdomen i Rumänien, men det gör inte tiggeriet heller. Däremot löser det problemet med tiggeriet i Sverige och det är gott nog.

Som EU-medborgare har man rättigheter inom unionen som världens 50 miljoner flyktingar bara kan drömma om. Man är fri att söka och ta ett arbete, fri att gå en utbildning, kärleksinvandra eller testa att vara i landet.

Men man bör inte få tigga. Det är destruktivt för den som tigger och för omgivningen som sakta men säkert vänjer sig vid att ha den yttersta nöden framför näsan. Sociala skyddsnät vilar ytterst på den breda allmänhetens känslighet och förmåga att reagera på fattigdom och den inlevelseförmågan ska man vara rädd om.

Eftersom Sverige inte kan eller vill ge alla EU:s medborgare samma sociala rättigheter som svenskar har, är vi tillbaka i samma dilemma som fanns i Sverige innan socialbidragssystemet var fullt utbyggt. Det är ingen slump att Sverige hade ett tiggeriförbud fram till mitten av 1960-talet. Och det är heller ingen slump att hjälporganisationer som arbetar med socialt utsatta romer i dag uppmanar att inte ge till tiggare. Då som nu fanns det en erfarenhet av att tiggeriet som sådant är skadligt och bör förhindras."
v_s_c: (Default)
"... У них, в принципе, в 90-е был шанс стать нормальными людьми, войти в круг нормальных народов. Но нет, они по доброй воле выбрали сталинизм-2 и бредни о новом имперском величии — вот в чём коренное отличие наших современников от людей 30-х годов. Зная ВСЁ о сталинском терроре, наши современники, по данным «Левада-центра», его оправдывают, очевидно, надеясь, что новый террор лично их не затронет. То есть они, сволочи, согласны на репрессии, если будут «грести» ДРУГИХ. Если ДРУГИМ будут ломать судьбы; если ДРУГИХ будут гнобить, мучить и убивать. Вот какое у нас замечательное население сегодня.
Совок совершил ужасное дело: похоже, за время своей истории он истребил почти всех, кто мог бы воспринять свободу.
Так Вы говорите, мессир, люди как люди? Нет, увы, к нам это уже не относится. Это не про нас. Мы не «люди как люди», а некий продукт системы расчеловечивания. Покаяние могло пробудить в нас человеческое, но мы, потоптавшись немного на историческом перепутье, отвергли этот шанс. У людей 30-х такого шанса не было, и единственное, что нас роднит с ними, единственное, что мы от них унаследовали — их негатив: готовность стучать, трамвайное хамство и слабость к халяве. ..."

По наводке:
v_s_c: (Default)
"Двадцать второго июня на территорию СССР зашел гуманитарный конвой из Германии. Как известно, с продовольствием в Советской России всегда было непросто, и братская Германия, связанная с СССР многочисленными договорами, протянула руку дружеской помощи.
Каждый солдат нес на себе запас продуктов на несколько дней, во фляжках булькал гуманитарный шнапс, а за пехотой, призванной первой экстренно доставить еду самым голодным, тянулись уже более основательно нагруженные гуманитаркой грузовики. Естественно, войну никто не объявлял. Поэтому ее и не было.
И все бы было хорошо, если бы эти русские, у которых в четыре утра воскресенья никак не заканчивалась суббота (а что такое «русская суббота» хорошо знают все – иногда она продолжается до понедельника), не открыли спьяну огонь по гуманитарному конвою. Сопровождению пришлось защищать шнапс и пайки. Из предрассветного тумана полетели пули, и на русскую землю, обливаясь кровью, упал первый немец... точка невозврата была пройдена. Через два часа посол Германии Шуленбург официально сообщил об объявлении войны.
Если бы Шуленбург схитрил, притворившись больным, или потерял бы ноту в трамвае, или просто пошел бы не к Молотову, а в хиппи – так войны бы и не было. Было бы АТО на четыре года. Русские бы убивали сами себя, немецкие отпускники из Вермахта, заблудившиеся под Сталинградом регулярно гибли бы от несчастных случаев, а в Кремле, зимой сорок второго, ломали голову – как заплатить пенсии от Буга до Волги, и считается ли староста, назначенный немцами, бюджетным работником?

По наводке:
v_s_c: (Default)

Именно так и должно было получиться в условиях войны со стороны РФ и предательства со стороны "буржуинов". Как всегда история не учит, а наказывает...


v_s_c: (Default)

July 2017

2 345 6 7 8
9 10 11 1213 1415
161718 19 20 2122


RSS Atom

Most Popular Tags

Page Summary

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Jul. 24th, 2017 04:32 am
Powered by Dreamwidth Studios